Интервью после показа фильма «Одна улица в Сильване» в Центре «Моссава», в Хайфе
Молодые документалисты всё чаще обращаются к теме арабо израильского конфликта, уходя от общих формул и политических лозунгов к частным историям и живому наблюдению. Один из таких фильмов — «Одна улица в Сильване», работа молодой палестинской режиссерки Биссан Тиби.
Фильм был показан на Иерусалимском кинофестивале и на Международном фестивале документального кино о правах человека «Солидарность». Вчера состоялся его показ и встреча с режиссеркой в Хайфе, в центре «Моссава».
В своей работе Биссан Тиби выбирает предельно суженный фокус, одну улицу в районе Сильван в Восточном Иерусалиме. Через повседневную жизнь детей, соседей, солдат и поселенцев эта улица становится отражением более широких процессов: политики вытеснения, юридических механизмов выселения и давления, которые остаются почти незаметными для внешнего взгляда.
После показа мы поговорили с Биссан Тиби о том, почему именно одна улица стала центром фильма, как строилось доверие с жителями Сильвана, где проходит граница между наблюдением и участием, и почему сегодня этот фильм звучит особенно остро.
— Ты выбирала предельно узкий фокус одну улицу. Почему именно Сильван и почему такой масштаб?
— Потому что Сильван невозможно спрятать, назвать «удаленным районом». Он не за стеной и не где-то на окраине. Это буквально несколько минут от центра Иерусалима. Всё, что там происходит, происходит у всех на виду. Когда мы говорим, например, о Газе, мы часто воспринимаем её как что-то абстрактное и далёкое. Сильван же находится в самом сердце города. И насилие там тоже открытое. Не скрытое, не завуалированное. Меня поразила степень дерзости и уверенности в безнаказанности. Кроме того, более половины жителей Сильвана дети. Это сразу меняет оптику. Ты начинаешь думать не только о политике, но о том, как выглядит детство в таких условиях.
— Но ты не ограничиваешься наблюдением и всё-таки вводишь в фильм исторический и правовой контекст.
— Происходящее в Сильване это не хаос и не случайность. Это система. Большинство палестинцев, которые сегодня живут в Сильване, это беженцы 1948 года, изгнанные из Западного Иерусалима. Они купили землю, построили дома, живут там десятилетиями. Юридическая основа выселений это, прежде всего, Закон об имуществе отсутствующих владельцев 1958 года. Он лишает палестинцев права вернуться в свои дома и передаёт эту собственность государству Израиль. А затем, в 1970 году, был принят другой закон, который позволяет евреям вернуть имущество, находившееся в еврейской собственности до 1948 года. Эти два закона работают асимметрично, и именно на этом строится механизм вытеснения. Земли Сильвана более ста лет назад принадлежали вакфу, созданному для йеменских евреев как форма социального жилья. В начале 2000-х управление этим вакфом было передано поселенческой организации, не связанной ни с этими людьми, ни с первоначальным назначением домов. С этого момента начались иски о выселении.
— Не смотря на то, что действие происходит на одной улице, ясно, что речь идёт не только об одном конкретном участке.
— Да, это только часть истории. Если спуститься ниже, есть район Аль-Бустан, где более восьмидесяти домов под угрозой сноса ради туристического проекта. В Вади Хильве дома трескаются из-за тоннелей, которые роют под ними. Используются все возможные методы давления. От масштабных судебных решений до повседневных мелочей: постоянные полицейские патрули, штрафы, контроль. Жизнь там делают невозможной постепенно.
— В документальном кино принято сохранять дистанцию. В твоём фильме этой дистанции нет. Ты хоть и за кадром, но присутствуешь, дети разговаривают с тобой, называют тебя по имени. Это осознанный выбор?
— Я долго сомневалась. Но я провела там четыре года. За это время невозможно остаться «вне». Между нами возникли отношения. Мы говорим прежде всего о детях. Они говорили не «на камеру». Они говорили со мной. Иногда со мной, иногда с солдатами. Это очень чувствительное пространство, и любой человек, который туда входит, уже становится частью происходящего. В какой-то момент я поняла, что моё присутствие, не ошибка формы, а необходимое условие фильма.
— Как строился сам процесс съёмок. Был ли сценарий.
— Единственное решение, которое я приняла заранее, снимать только эту улицу. Сами съёмки не были спланированы. Мы приходили, сидели, ждали. Мы не просили детей что-то играть или говорить «по теме». Всё происходило спонтанно. Они привыкли к камере. Иногда сами подходили и начинали говорить. Даже солдаты. Сначала они отказывались сниматься, а потом в какой-то момент сами решили говорить о Сильване, о Газе, о Сирии.
— Фильм заканчивается ощущением нарастающей угрозы. Что происходит в Сильване сегодня?
— Меньше недели назад Верховный суд отклонил апелляцию, которую зритель видит в финале фильма. Это означает, что до Рамадана должны быть выселены тридцать семей. Если это произойдёт, это будет крупнейшее выселение в Иерусалиме со времён 1967 года. Раньше такие дела тянулись по пятнадцать лет. Сейчас максимум – два. Раньше выселяли по одной семье, тайно, в пять утра. Сейчас – массово, открыто и очень агрессивно.
— Ты остаёшься на связи с твоими героями, с жителями Сильвана?
— Да. Постоянно. Сейчас проходят демонстрации, акции, сборы помощи. Самое важное, чтобы об этом говорили. Война сместила внимание общества, и это упростило юридические процедуры. Молчание стало частью механизма выселения.
— Какое будущее у твоего фильма сегодня?
— Это не итог и не ответ. Каждый фильм о Сильване разный. У каждого режиссера свой взгляд и своя связь. Моя – через детей, через одну улицу, через присутствие. Я не знаю, что кино может изменить. Но я знаю, что когда на происходящее перестают смотреть, оно становится ещё более безнаказанным.
